...
Мировозрение: ключевой вопрос. PDF Печать E-mail

План

1.   Мировозрение: ключевой вопрос.    2
2.    Что являеться доминирующим, исходным – человек или мир?    2
3.    Место и предназначение человека в мире.    4
4.    Информационно-познавательное основание мира человеком.    6
5.    Предметно-практическое основание мира.    8
6.    Ценностное основание мира.    13

1.    Мировозрение: ключевой вопрос.

Центральный вопрос мировоззрения — это вопрос об отношении человека к миру во всех возможных его измерениях. Человек находится в трех сущностных отношениях к миру — практическом, духовно-практическом, теоретическом. Соответственно, мы встречаем три основные формы освоения мира человеком — материально-преобразовательная, ценностно-экзистенциальная (художественно-эстетическое, моральное, религиозное, философское освоение мира) и информационно-познавательная. В этом смысле мировоззрение есть духовно-практический способ освоения мира, но одновременно оно включает в себя и рефлексию (размышление) над практическим и теоретическим отношением к миру.
Любое развитое мировоззрение даст ответ на следующие фундаментальные вопросы:
• что является доминирующим, исходным — человек или мир, индивид или общество?
• каково место и предназначение человека в мире?
• каковы возможности (практические, ценностные, познавательные) человеческого существа в его отношении к миру?
Следуя И. Канту, третий вопрос можно подразделить на три: что я могу знать? Что я должен делать? На что я могу надеяться?

2.    Что являеться доминирующим, исходным – человек или мир?
Духовно-практическое освоение мира предполагает, в частности, такую форму деятельности и жизненной активности как деятельность по самоопределению. Последняя связана с тем, что человек по природе своей есть нечто незавершенное, открытое для само строительства. Поэтому в жизни он "пробует" себя в тех или
иных начинаниях, ищет себя, воюет с судьбой или покоряется ей. И, прежде всего, перед индивидом возникает вопрос: что
является исходным, абсолютным — человек или мир? Другими словами, что принять за отправную точку отсчета в процессе стратегического ориентирования в окружающей действительности?
В зависимости от того, как индивид решает для себя этот вопрос, складываются разные смысложизненные позиции. Это касается отношения человека к самому себе, к другим людям, к природе. Индивид может предпочесть позицию эгоизма или альтруизма, индивидуализма или коллективизма и др. В XX столетии особую остроту приобрело противостояние индивидуалистического и коллективистского стилей жизни.
"Оба мировоззрения — її современный индивидуализм. и современный коллективизм, как бы ни были различны их мотивы, в самом существенном суть итог и проявление одного и того же человеческого состояния. Это состояние можно определить как невиданное по своим масштабам слияние социальной и космической бездомности... Личность чувствует себя одновременно и подкидышем природы, брошенным, подобно нежеланному ребенку, на произвол судьбы, и существом, изолированным посреди шумного человеческого мира. Первой реакцией духа, осознавшего эту новую бездомность, стал современный индивидуализм, а следующей — современный коллективизм".
В индивидуализме человеческая личность хочет выстроить цитадель в виде жизненной доктрины, где идея объясняет реальность, как ей вздумается. Чтобы спастись от отчаяния, которым грозит ему одиночество, человек находит выход в прославлении этого одиночества, в придании высшей и абсолютной самоценности своему "Я". В коллективизме личность растворяется в том или ином массовидном групповом образовании. Чем массивнее, монолитнее и действеннее это объединение, тем надежнее чувствует она свою огражденность от бездомного бытия. И тем самым нет больше оснований бояться жизни: нужно лишь влиться в "общую волю", а собственную ответственность за себя и за непомерно усложнившееся бытие растворить в коллективной. Но человек в коллективе не всегда освобождается от своего одиночества. Коллективизм может быть суррогатом целостности и гармоничности человеческого бытия. Та нежная поверхность личностного существа, которая нуждается в контакте с другими существами, постепенно мертвеет и теряет чувствительность. Как найти свой путь между равно опасными Сциллой крайнего индивидуализма и Харибдой подчинения личности коллективизмом; не остаться в одиночестве — и не потерять себя в бурном море человеческих жизней? Это — постоянно актуализирующийся вопрос человеческого существования, для решения которого требуются и философские размышления, и жизненный опыт, и воля.

3.    Место и предназначение человека в мире.
Выдающийся философ XX века Бертран Рассел, перечисляя важнейшие темы философствования, писал: "Является ли человек тем, чем он кажется астроному,— крошечным комочком смеси углерода и воды, бессильно копошащимся на маленькой и второстепенной планете? Или же человек является тем, чем он представлялся Гамлету? А может быть, он является и тем и другим одновременно? Существуют ли возвышенный и низменный образы жизни, или же все образы жизни являются только тщетой"?
В человеческой истории каждая смена одной культурной парадигмы другой неизменно меняла и нашу перспективу видения человека и его места в глобальной модели бытия, понимание смысла и значимости присутствия человека в космосе.
В древних мифах люди всегда занимают если не центральное, то все же весьма "заметное" место в общей структуре мироздания. Мифологические боги, конечно, превосходили людей, но принципиально важно то, что последние представлялись соизмеримыми с богами. Но поскольку боги часто выступают как создатели Земли, Солнца, других небесных светил, то они естественно мыслятся как соизмеримые с масштабами Космоса. А отсюда следует, что и люди в каком-то смысле воспринимали себя как нечто космически значительное. Земля вместе с пологом звездного неба выступает как прекрасная и просторная сцена, на которой разыгрываются сценарии человеческих судеб, равно как и большая пьеса человеческой истории. Мифологические сюжеты с участием богов, титанов и людей, как правило, космически величавы, в них естественно вплетаются небесные светила, первозданный хаос, мировой океан, подземные царства. Млечный путь, космические колесницы и т. п. И человек на этой вселенской сцене выглядел крупно, рельефно, основательно. Ощущение гармонической вписанности рода человеческого в мировой порядок вещей было утрачено в той картине мира, которая начала складываться в Новое время и практически существует по сей день.
Как известно, культура Возрождения пришла на смену антропоцентристской парадигме, основанной на истинах Новозаветного Откровения. Важнейшим мотивом новой парадигмы была идея гуманизма, представление о человеке как активном, самодостаточном существе. Позднее, в Новое время, под влиянием бурно формировавшегося естествознания представление о месте человека в космосе резко меняется. Из центра человек переместился на периферию мира. Масштабы драмы человеческой истории стали несоизмеримыми с масштабами той вселенской сцены, на которой она разыгрывается. Человек предстает как крохотный комочек материи в бесконечном Универсуме. В самом деле: что значат несколько десятков лет человеческой жизни по сравнению с 4,6 млрд. лет— возрастом Солнечной системы или 14,3 млрд. лет — возрастом нашей Метагалактики?
Но в последние годы видение мира и места в нем человека переживает радикальную трансформацию. На наших глазах, исподволь, неприметно, формируется новое космическое сознаниe. Дело в том, что во второй половине нашего века в естествознании произошло открытие, которое поразило ученый мир и, безусловно, потрясло основы науки, как они сложились во времена Коперника, Галилея и Ньютона. Речь идет о так называемом "антропном принципе" в космологии, говорящем о существовании удивительной связи человека и Вселенной. Согласно этому принципу, наше Вселенная такова, что в ней предопределена фигура наблюдателя. Наша Вселенная уникальна, и уникальность ее в том, что она имеет "человеческое лицо"; в ней мировыми константами предзадано появление жизни, человека, разума. Но верно и другое: человек может жить только во Вселенных такого типа, другой космической родины у него нет и не может быть. Если Вселенные другого типа существуют, то они существуют "без свидетелей". Там не просто нет подходящих условий для существования наблюдателя, там разумная жизнь исключается самими законами бытия этих миров. Очевидно, что антропный принцип резко сместил перспективу видения человека в горизонте бытия и его места во Вселенной.

4.    Информационно-познавательное основание мира человеком.
Анализируя глубинные основания познавательной деятельности человека, мы прежде всего сталкиваемся с вопросам: нужно ли постигать, познавать мир? Значение познавательно-информационной активности человека, сама его способность к познанию, к получению, хранению и переработке информации ни
когда не оценивалась в истории однозначно. Существовали целые эпохи (вспомним касту жрецов Древнего Египта), в которые одни замкнутые группы людей скрывали знания от других групп и социальных слоев или старались как-то ограничить доступ к знанию непосвященных.
В некоторых обществах обладание знанием отдельными людьми или социальными группами вызывало подозрение или даже страх, чувство опасности, зависть у других слоев населения. Ведь знание — это сила, способная порождать превосходство одних людей над другими, вызывать не только добро, но и зло. По этой же причине люди всегда стремились получить доступ к знаниям, хотя его ценность, привлекательность и необходимость определялась по-разному в различные периоды истории. Широко известны слова Екклесиаста о том, "что во многой мудрости много печали; кто умножает познания, умножает скорбь", равно как и известны строчки Пушкина: "Учись, мой друг! Наука сокращает нам опыты быстротекущей жизни".
Другая сторона вопроса: способен ли человек постичь, понять, познать мир, и, если да, то что может знать? Это вопрос о доверии к органам чувств человека и к возможностям его разума. Одновременно это вопрос о том, устроен ли мир на основе каких-то более или менее доступных нам принципов, законов или в нем господствует некое таинственное, непостижимое начало? В различные времена проблема эта истолковывалась в соответствии с господствовавшим стилем мышления. Так, с точки зрения парадигмы средневековья, мир был полон загадочного, чего-то такого, что неподвластно человеческому разумению. Мистика, иррациональность, вера в духов, химер, домовых, леших и т. п. вплетались в повседневную жизнь людей. Да и само познание понималось как "разгадывание знаков" вещей.
В культуре XVI в. познать нечто означало это нечто истолковать, т. е. перейти от видимой приметы к тому, что высказывает себя в ней и что без нее осталось бы невысказанным словом, спящим в вещах. Истолкование мыслилось как постижение подобия в вещах. Мир покрыт знаками, нуждающимися в расшифровке, и эти обнаруживающие сходства и сродства знаки являются ничем иным, как формами подобия.
Начиная с XVII в. мысль перестает двигаться в стихии такой структуры, как сходство. В последнем стали усматривать беспорядочную смесь, подлежащую анализу в понятиях тождества ^.различия, меры и порядка. От поиска подобий, аналогий, симпатий вещей через истолкование перешли к поиску тождеств и различий через сравнение и измерение, через счет и число. Отныне познавать означало различать и выражать различие на языке математики. Отношения между вещами осмысливаются в форме порядка, через измерение. Истина находит свое проявление и свой знак в очевидном и отчетливом восприятии и в переходе от одной идеи к другой с помощью правил логики.
Новый сдвиг в понимании проблемы "что значит познать что-то?" наблюдается в истории науки в связи с революцией в физике на рубеже XIX и XX вв., а позднее под влиянием начавшейся НТР.
Стало ясно, что история познания природы действительно проясняет природу познания — отсюда резко возросший интерес к эволюции науки, к ее методологическим и категориальным основам. Вместе с тем пришло осознание и того, что гордая уверенность науки со времен Ньютона в своей способности вырабатывать единую, непротиворечивую, целостную картину мира весьма призрачна, причем не вследствие ограниченности человеческого разума, а потому, что «природа не похожа на русскую игрушку "матрешка"» (П. Ланжевен), она многомерна, многоинтервальна, диалектична. Вообще в XX веке со всей очевидностью обнаружилась непомерность претензий сциентизма (от англ. science — наука) и принципиальная ограниченность научной рациональности.
Для науки XX столетия "познать" все чаще означает — создать, сконструировать нечто, что не существует в природе, но действует в соответствии с ее законами.

5.    Предметно-практическое основание мира.
Рассмотрим теперь предельные основания практического способа освоения мира человеком.
Способен ли человек активно влиять на окружающую его природную и социальную среду, целесообразно воздействовать на них, преобразовывать их в соответствии со своими нуждами и желаниями?
Как мы уже отмечали, в истории встречались две крайние мировоззренческие позиции — фатализм и волюнтаризм. Согласно фатализму, в мире все так жестко сцеплено (с точки зрения его устройства) и все так предопределено (с точки зрения перехода от одного состояния к другому), что любые наши попытки как-то активно и целенапраленно вмешаться в естественный ход событий ни к чему положительному для нас привести не могут. Господствует ли в жизни неумолимый рок или жесткая закономерность истории — результат один: человек обречен на пассивное следование за потоком жизни.
Волюнтаризм, напротив, полагает, что человеку подвластно все, была бы у него сильная воля, страстное желание, ясная цель. Мир по своей природе пластичен, как мягкая глина, соткан из случайностей, он с легкостью принимает ту форму, те состояния, которые мы ему придаем. На практике, в реальной истории государств и отдельных судеб, волюнтаризм нередко ведет к авантюризму, нигилизму, экстремизму, безответственным решениям и поступкам.
Стоит иметь в виду, что установка на активное отношение к природе, к потоку жизни, к историческому бытию отнюдь не обязательно связана с волюнтаризмом, ибо может проистекать и не из столь крайних позиции. Великие исторические инициативы нередко рождались из религиозных убеждений (вспомним Лютера), когда сверхактивность понималась как исполнение воли свыше. В рамках марксистской традиции социальная активность рассматривалась как возможная и желательная, если она диктовалась "передовыми общественными интересами" и логикой социального прогресса.
Умонастроение, согласно которому человек не только может, но и должен активно вмешиваться в природу, преобразовывать ее по своему усмотрению и даже "покорять" с целью максимального удовлетворения постоянно растущих потребностей социума, было широко распространено в конце XIX — первой половине XX в. Однако последовавший в результате развертывания НТР экологический кризис резко изменил мировоззренческие установки людей. Во весь рост встала задача сохранения природы (как условия выживания самого человечества), перед лицом глобальной опасности гибели животного и растительного мира, загрязнения мирового океана, земной атмосферы все больше теряет привлекательность стратегия "покорения", все чаще приходится переходить к стратегии особого рода партнерства, основанного на идее "гармонии между природой и человеком".
Но если в отношении к природе экологическое сознание современной цивилизации претерпело глубокие положительные сдвиги, то этого нельзя сказать, когда речь заходит об отношении к социуму. Можно ли с обществом делать все, что угодно, все, что нам представляется желательным и соблазнительным в данный исторический момент, или существуют некие запреты на определенные виды "преобразовательной деятельности" по отношению к социуму, нарушение которых рано или поздно мстит за себя (подобно тому, как существуют экологические запреты и ограничения на определенные виды технологической активности по отношению к окружающей природе)? Любой ли социальный эксперимент над обществом и народом позволителен, — даже если для этого существуют возможности, например, политического характера? Сможем ли мы исторически оправдать ломку "старого", вековых традиций и образа жизни? Имеем ли право разрушать в угоду политическим программам столетиями складыавшиеся культурные и экономические связи или должны считаться с не писанными правилами "экологии социума?"
Но если наше общество во многих отношениях еще не доросло до понимания "экологии социума", то в еще большей мере это касается нашего отношения к "экологии человека". Вправе ли общество в лице государства "переделывать", "перековывать" человека по своему усмотрению, ввергать его в пучину своих авантюристических "социально-экономических" преобразований? Не слишком ли велики масштабы манипулирования человеческим сознанием со стороны ангажированной прессы и телевидения?
М. Горький в свое время, осуждая революционеров за террор (убить легче, чем убедить!), подчеркивал, что революционное жизнетворчество должно начинаться с личного духовного совершенствования, а не с насилия государственных институтов над индивидом.
Поспешность и жестокость совершаемых в XX веке социальных переворотов и трансформаций привели к тому, что многие западные и отечественные философы называют "антропологической катастрофой", гуманистическим кризисом цивилизации на рубеже тысячелетий.
"Ужас истории и несчастье человека заключаются в том, что человек жестоко оскорблен: оскорблен природой, которая, создав его, бросила в пустыню мира зверем среди зверей, предоставляя ему для развития и совершенствования те же условия, что и всякому другому зверю; оскорблен богами, которых он, в страхе и радости перед силами природы, создал слишком поспешно, неумело и слишком "по образу и подобию своему", бесконечно оскорблен хитрым и сильным ближним и — всего горше — самим собою, своими колебаниями между древним зверем и новым человеком.
Превращение индивидуального бытия из высшего дара в средство манипуляций той или иной силой или социальной Тэуппой предельно драматизировали проблему смысла жизни человека и его места в Универсуме. Как сетует А. Камю, — “... изгнанные из прекрасного мира природы, мы опять очутились в мире Ветхого Завета, зажатые между царством жестоких фараонов и неумолимыми небесами".
В XX веке под диктатом тоталитарного социального "творчества " оказалась уже не только жизнь, но и смерть. Как пишет Б. С. Крымский, — последняя была выведена "за пределы смысла, ценностного испытания и превращена в орудие геноцида, массового террора, стихию обезличенного по-губления ойкумены жизни и культуры. Вековая традиция стоицизма исходила из того, что, говоря словами Сенеки, у человека можно отнять все, кроме смерти, ибо она является индивидуальным завершением жизни. На пороге смерти, когда у жизни нет уже будущего, она открывает смысловые реализации прожитого. Но одно дело — погибнуть, свершая свои идеалы или даже в силу неизбежности, целесообразно сообразуемой смены поколений, а другое — исчезнуть в кровавой волне массового террора, безразличного к индивидуальной судьбе, небесам, императиву жизни. Практика освенцимов создала в прямом смысле индустрию смерти, когда тщательно пронумерованная продукция — тюки с женскими волосами и мешки с человеческим пеплом для капустных полей противополагали законам ноосферы конвейер обезличенной смерти.
Совершенно очевидно, что методология социальной деятельности, раскрывающая способы, технологию и средства реализации социальных проектов, должна опираться на универсальные общечеловеческие принципы гуманизма, социальной справедливости, ненасилия, на идею фундаментальности прав человека и др. Поэтому любой ответственный политический лидер, предлагающий осуществить глубокие социально-экономические преобразования, должен предварительно ответить на целый ряд "метафизических" вопросов: что представляет собой — с сущностной точки зрения — то общество, в котором он живет? Желательны ли для людей те преобразования, которые предполагается провести? Приведут ли они к повышению жизненного уровня населения страны?
Если народ санкционировал проведение социально-экономической реформы, то каким образом должно действовать правительство — постепенно (шаг за шагом) или скачком (например, путем "шоковой терапии")? Любой ли ценой ускорять реформы или строго соблюдать меру, не превышать ту цену, которую готов заплатить за реформы "простой человек"? В соответствии с принципом "не навреди!" или по принципу "как получится"? С учетом принципа "обратной связи" на каждом шаге реформирования, т. е. постоянного корректирования нежелательных эффектов или на основе философской установки "а нам все равно..."?
Здесь, очевидно, возникают и такие вопросы: должны ли лидеры, начиная преобразования, четко указывать направление, конечный результат и конкретные сроки реализации социально-экономического проекта или им позволительно руководствоваться принципом "куда кривая вывезет!"? Должны ли они действовать, ломая все "до основанья", или по принципу "сначала сотвори лучше, чем было, а уж потом ломай то, что сделано до тебя"?
Трагический опыт многих социальных начинаний и исторических инициатив свидетельствует о том, что все эти и подобные им вопросы носят отнюдь не праздный характер. Ведь заложником всех авантюристических проектов, "радикальных реформ", "перестроек", обновлений, "революций" всегда в конечном счете оказывается народ.
Принцип "не навреди!" известный со времен Гиппократа кaк медицинская заповедь, ныне выглядит как универсальный дологический принцип всякой деятельности. Он относится не только к технологической или к социально-политической деятельности, но и к тем ее видам, которые непосредственно направлены на человека ("экология человека") — врачебной, педагогической, эстетической, информационной, экономической и т. п.
Обратимся теперь к вопросу о ценностно-экзистенциальном освоении мира.

6.    Ценностное основание мира.
Главная проблема, которая здесь возникает ,— это проблема ценности и смысла самой человеческой жизни. Есть ли у жизни смысл, и если да, то в чем он заключается? Должен ли человек противостоять судьбе, отстаивая свое право на счастье, и если да, то может ли он при этом рассчитывать на успех? И на что он может надеяться? Как мы видим, вопрос о должном необходимо дополняется вопросом о возможном. Способен ли человек удовлетворить свою потребность в осмысленном и полноценном существовании? Могут ли люди осознать подлинные ценности жизни в окружающем их социальном и природном бытии или они обречены довольствоваться миром жизненных иллюзий?
"И оглянулся я на все дела мои, которые сделали руки мои, и на труд, которым трудился я, делая их: и вот, все — суета и томление духа, и нет он них пользы под солнцем!.. И возненавидел я жизнь: потому что противны стали мне дела, которые делаются под солнцем; ибо все — суета и томление духа!" (Книга Екклесиаста, или Проповедника).
Но если все же подлинное счастье в принципе достижимо, то допустимо ли за него бороться любой ценой, любыми средствами? Не обстоит ли дело таким образом, что использование дурных средств в самых благих целях и намерениях неминуемо ведет к дурному концу, к конечному жизненному поражению?
Следует иметь в виду, что любое ценностное освоение мира предполагает не только работу ума, но и духовных чувств, или, как говорят, работу сердца. И ощущение полноценности бытия, равно как и ощущение бессмысленности жизни, как правило, приходят в определенных жизненных ситуациях. В сущности, невозможно оправдать ценность жизни и найти в ней позитивный смысл при помощи одного лишь размышления. Давно замечено: человек, активно реализующий свои личностные возможности самоосуществления и испытывающий радостный, волнующий интерес к жизни, к величественной красоте космоса, редко задается вопросом, есть ли в жизни смысл. Ибо в этом состоянии собственное существование воспринимается как чудо, как, может быть незаслуженный, дар; здесь ценность жизни самоочевидна. Другими словами, для того, чтобы стать оптимистом, иной раз достаточно оказаться в таком состоянии, когда эмоционально и физиологически осознаешь жизнь как абсолютную и безусловную данность и ощущаешь радость от самого факта существования.
Как оптимистическое, так и пессимистическое мировоззрение складывается у людей под влиянием жизненных обстоятельств, исторических событий, социальных катаклизмов, ударов судьбы. В вопросах мировоззрения человеку недостаточно понять и принять некий универсальный принцип только умом, чисто теоретически, он должен пережить его в своем жизненном опыте иногда как трагическое потрясение, иногда как волнующее открытие, как озарение. Здесь нужна мудрость и духовная практика, реализуемая через экстаз самораскрытия, через медитацию, через творческий труд... Только тогда мировоззренческая истина войдет в сердце человека как жизненное убеждение, как императив, как "нравственный закон внутри нас”.
Литература.

1.    Бердяєв М.Н. Самопознание // ”Смысл творчества переживание творческого экстаза”. –М:, 1990
2.    Бичко К.М. Философия. Курс лекций. –К,. 1991
3.    Іванов В.П. Человеческая деятельность – познание – искусства. –К., 1977
4.    Кедровський О.І. Алгоритмичность практики, мышления, творчества. –К. “Вища школа” 1980
5.    Коршунов А.М. Теория отражения и творчество. –М., 1971
6.    Коршунов А.М. Творчество и социальное познание. –М., 1988
7.    Надольний І.Ф. Философия. Учебное пособие. –К., 1997
8.    Роменець В.А. Фантазия, познание, творчество. –К., 1965
9.    Роменець В.А., Маноха І.П. История психологии XX ст. –К., 1998
10. Лазарев Ф.В. Трифонова М.К. Философия. –С.,1999






 

Яндекс.Метрика >